Главная страница
qrcode

Ингмар Бергман ". Ингмар бергман дело души


Скачать 113.5 Kb.
НазваниеИнгмар бергман дело души
АнкорИнгмар Бергман "
Дата14.01.2017
Размер113.5 Kb.
Формат файлаdoc
Имя файлаIngmar_Bergman_quot_Delo_Dushi_quot.doc
ТипДокументы
#6364
Каталогid104613645

С этим файлом связано 71 файл(ов). Среди них: Ingmar_Bergman_quot_Delo_Dushi_quot.doc, Di_D_-_Rog_Venery_2010.pdf, Rabochiy_v_tvorchestve_Yungera.txt, 2_Kholm_Van_Zaychik_-_Delo_nezalezhnykh_dervishey.rtf, Voprosy_filosofii_i_psikhologii_Kniga_2__1890.djvu, simvolicheskiy_obmen_i_smert.txt, n_ryMuneB.rar, 02_13_Book.pdf и ещё 61 файл(а).
Показать все связанные файлы

ИНГМАР БЕРГМАН

ДЕЛО ДУШИ



I

Не хочу просыпаться. Немедленно задерни шторы, солнце светит мне в лицо, у меня раскалывается голова. Который час? Половина одиннадцатого! Анна, почему ты не разбудила меня в четверть одиннадцатого, как мы договаривались. Ты должна научиться пунктуальности.

Нет, спасибо, не желаю слушать никаких оправданий.

Ты очень мила, Анна, но у тебя сложности со временем. Ладно, поправь мне подушки и поставь сюда поднос. Господи, как же болит голова! Придется отложить визит к зубному. Анна, позвони зубному и скажи, что я больна. Не хочу быть занудой, но кофе едва теплый. Сколько раз я тебе повторяла, что кофе должен быть с пылу с жару. Нет, нет, не надо утруждать себя. На кухне всегда масса дел, а фру Хартвиг не успевает позаботиться обо всем.

Анна, не наливай пока ванну! Я, пожалуй, еще поваляюсь в постели часок-другой. Захвати таблетки от головной боли, ты знаешь, где они лежат, слева от стеклянного шкафчика. Не несись опрометью, Анна! Иди спокойно! Необязательно мчаться как на пожар, даже если ты торопишься.

По-моему, я могу принять две таблетки. Боже, какой отвратительный кофе! Дай мне зеркало, Анна. Жутко смотреть на себя в зеркало до того, как почистишь зубы, но я никогда не скрывала горькой правды – того, что мне сорок три.

Слава Богу, у меня все зубы в целости и сохранности, хотя вон там, справа, один уже шатается.

Зато взгляд: глупый, тупой, пустой. Кошмарный взгляд.

Куда я положила сигареты? Ненавижу курить по утрам, но это единственный способ проснуться. Анна, пожалуйста, дай мне прикурить, и придвинь пепельницу, ты видишь, где она стоит. Я в детстве была дурнушкой, моя мать стыдилась меня, сама-то она была красавицей. Школьные годы я провела в монастырском пансионате, а летом жила у бабушки в Брайтоне. Я была уродлива, одинока и часто плакала. И вдруг превратилась в миловидную девушку со множеством поклонников. Я была в смятении! В смятении! Я была все та же, но не та же. Погоди, Анна, сейчас ты увидишь! У меня тут есть моя фотография двадцатилетней давности. Прелестная девушка, правда же? Я играла с мужчинами, и презирала их. Нет, сейчас я вру. Почему я вдруг говорю вещи, которые не соответствуют действительности?

Я никогда не размышляла о своей внезапной популярности, это точно. О, Анна! Сегодня у меня в груди такая тяжесть. Может, мне больше не хочется жить. Моя проблема – Анна, тебе интересно? Мне вдруг показалось, что Анна... извини, я не собиралась тебя ни в чем упрекать. Моя проблема заключается в том, что я по рождению художественная натура. Возможно, мне надо было бы стать актрисой, сколько бы я смогла дать своим согражданам. Или художницей.

Мой учитель считал меня весьма одаренной, намного выше среднего уровня. Ну вот, я, наконец, справилась с этим жутким кофе и хлебом с мармеладом, Анна, забери поднос и зайди к профессору, он, очевидно, сидит в курительной и читает газету. Передай ему, что мне необходимо немедленно поговорить с ним, это очень важно, но ничего страшного, пусть не боится. Иди, Анна. Жалко, что мы не поговорили о тебе, Анна, и о твоих проблемах, я намеревалась это сделать.

Вот что я записала у себя в дневнике:

«Поговорить с Анной о ее возможных сложностях, завтра же рано утром». Но не получилось. Чтобы заниматься проблемами других людей, надо иметь избыток жизненной энергии. Как правило, я обладаю подобной жизненной энергией, но только не этим утром. Поторопись, Анна. Я причешусь сама. Когда я поговорю с мужем, то приму ванну, а потом решу, встану ли я или останусь в постели.
ВИКТОРИЯ (одна)

Где мои тапки? О, какая мука! О, смятение, страх! Чудовищные предполуденные часы. Окончательное доказательство! Не плакать! Быть мужественной до конца. Я так все драматизирую. Пугаю саму себя. (Стук в дверь.)

Входи, дорогой. О, Альфред, от тебя всегда так хорошо пахнет, какой у тебя красивый галстук. Извини, что ты меня видишь в этом жутком состоянии, но я всю ночь не сомкнула глаз, думала о нас и нашем браке. Ах, Альфред! Ты уже заскучал!

Сейчас мы, конечно, в тысячный раз будем говорить о чувствах Виктории! Вовсе нет. Потерпи, Альфред! Я буду говорить о том, чего мы ни разу не касались, а именно о наших интимных любовных отношениях.

У меня уже щеки горят, и я страшно смущена, но тем не менее считаю, что мы обязаны поговорить об этом Мучительном обстоятельстве, которое так глубоко затрагивает нас обоих и которое не должно оставаться только слепым, ночным делом.

Я сяду в кресло за твоей спиной, чтобы ты меня не видел.

Я написала несколько вопросов и хочу, чтобы ты ответил на них как можно более искренно. Нет, не уходи, Альфред, ты должен быть в университете лишь через час, я узнавала.

Читаю первый вопрос, он совсем не сложный и на него легко ответить. Итак:

Первый вопрос: Почему ты изменяешь мне с другими женщинами? На этот вопрос я, вообще-то, и сама могу ответить. Ты ищешь в других то, что не находишь в собственной жене, или бежишь от чего-то в себе самом, что тебе невыносимо.

Второй вопрос: (он очень нескромный, но, несмотря на это, а может, именном поэтому на него нужно ответить со всей искренностью.)


Почему ты не удовлетворяешь свою жену рукой?


Почему ты отдергиваешь руку, когда я пытаюсь положить ее на мое чрево?


Почему ты злишься на меня, когда я прошу тебя помочь мне?

Ты знаешь, я на все готова для тебя, ты знаешь, я готова на самые непристойные поступки, только чтобы доставить тебе радость, а ты даже не даешь мне свою руку на несколько минут. Ты так же сдержан – не могу подобрать другого слова – с другими женщинами, или это только я обречена на одиночество - и тоску?

Почему ты не отвечаешь на мои вопросы, почему молчишь и смотришь на меня, как будто я ненормальная? Ты заставляешь меня сомневаться, стоит ли задавать тебе третий вопрос, гораздо более глубокий и серьезный, чем два предыдущих.

Третий вопрос: В былые годы ты приходил ко мне в постель несколько раз в неделю, теперь почти никогда, в лучшем случае раз в месяц. Значит, нашему браку конец? По-твоему, я стала отталкивающей? Что изменилось? Могу ли я сделать что-нибудь, чтобы улучшить наши отношения?

Ну вот, я – как глупо -, начинаю плакать, это неправильно.

Честное слово, я решила не давать волю слезам, не быть сентиментальной, не мучить тебя своей жалостью к себе.

Не обращай внимания на мои слезы, мне плевать, что я плачу. Дорогой Альфред, не уходи, не сейчас, когда я в кои-то веки собралась с духом. Это самый важный момент в нашей совместной жизни.

Чего ты стоишь и глазеешь на меня словно идиот!

Воистину, не понимаю, почему я так надрываюсь. Уходи, меня стыдно за тебя. Стыдно за себя. Убирайся и оставь меня в покое! Забудь все! Я уже забыла. Забыла, Альфред! У меня никудышная память, и, кроме того, я не злопамятна. До свидания, Альфред. Надеюсь, увидимся на ужине. Не забудь, что у нас гости, Альфред, Альфред...
(АЛЬФРЕД выходит. Она одна.)

Ох, уже полдвенадцатого, почти стемнело. Как тихо падает снег, холодно, пойду опять лягу, плевать на ванну, на все плевать. О, я лягу в свою постель, там хоть чуточку понадежнее. Подушку под правую ногу, она беспрерывно болит, интересно, что с ней. О, как мне грустно, я иду ко дну.

Что там дядя Оскар обычно говорил:

«Ценность жизнь определяется той ценой, которой ты оцениваешь ее сам».

Но я же пытаюсь, пытаюсь.

Господи, какие потоки слез. Я хочу умереть, хочу умереть.

Нет, что это за глупости, я вовсе не хочу умирать, я боюсь смерти, нет, спасибочки, я вовсе не хочу умирать, и все равно постоянно думаю о смерти.

II


Милая Патси, как приятно снова тебя увидеть! Отпуск прошел удачно, вы, конечно, как всегда были в Южной Франции! Мы все лето пробездельничали в городе.

Ты должна прийти к нам и посмотреть на мои розы.

Дорогая Патси, ты такая хорошенькая, так свежо выглядишь, явно поправилась на пару килограммов, но это тебе идет.

Здравствуй, Марианн! Мы встречаемся только на посольских приемах, давай пообедаем как-нибудь вместе на следующей неделе, у нас ведь есть общие интересы, правда ведь?

Позвони мне, милая Марианн! Господи, как же у меня болит голова, видишь ли, я с трудом выношу подобное скопление народа, но приходится ходить из-за Альфреда, он обожает всяческие увеселительные мероприятия. Он – очень компанейский человек и обладает поразительным талантом очаровывать окружающих, так ведь, Марианн?

О, Соня, тебе тоже кажется, что это шампанское на редкость отвратительное, наверное, из самых дешевых, я уже слишком много выпила, это все из-за моей мигрени. Ты разве не слышала, что шампанское помогает от мигрени? Соня, дорогая, я понимаю, ты стоишь здесь и следишь за своим любовником. Хочешь, я подам ему знак, нет, нет, я – сама тактичность, думаю, я покину тебя на несколько минут, позвоню в воскресение. Береги себя, Соня.
О, месье Дусе, вы замерли в восхищении перед одной из моих самых любимых картин! Я обожаю его великого неподражаемого Эжена Каррьера, я преклонясь перед ним. Я люблю его мужество, его духовную силу, бескомпромиссную ненависть к равнодушию толпы. Меня восхищает его сумеречный свет, скрытый тенями, его презрение к кокетству красок. Никто не изображал материнства лучше него. Он проник в самую глубь женской мистерии. Посмотрите на прозрачную тень, светящийся сам по себесвет надлицом женщины. Я в молодости изучала живопись и записалась на занятия к Эжену Каррьеру, он тогда был уже страшно болен. Он умер весной 1906 г. Я ходила на его могилу, в юности я была мечтательницей.

Ух, куда подевался милый месье Дусе?По-моему, он исчез. Альфред, дорогой, неужели я опьянела, как-то странно себя чувствую, но это, наверное, потому, что я простужена, утром у меня была температура

Извините, я не собиралась мешать, совсем не собиралась, продолжайте ваши разговоры на политические темы. Я политику ненавижу и с большим подозрением отношусь к профессиональным политикам. Кроме того, мне бы и в голову не пришло отстаивать свою позицию в таком блестящем обществе.
О, Боже! Это он!
Я и не предполагала, Господи, я не очень трезва, что я делаю, а вдруг он заметит меня, вдруг заговорит со мной.

О, Боже, до чего он красив! Я должна дотронуться до него. Я должна поговорить с ним.

Патси, представь меня ему, ты обязана.

Я обожаю его музыку, он Величайший наравне с Моцартом.

Патси, не оставляй меня, лицемерка вонючая! Сейчас я соберусь с духом и подойду к нему. Маэстро!

Рихард Штраус! Не укладывается в голове, что можно прикоснуться к вам, не укладывается в голове! Я всегда считала, что мир музыки приближает нас, земных тварей, к непостижимому, к Богу. Мы все живем в своих тюрьмах, в нашем чудовищном одиночестве, окруженные жестокостью. Музыка ниспослана нам, чтобы мы поняли, что существует действительность бесконечной гармонии за пределами нашего земного знания.

В прекрасных чертах вашего лица, Рихард Штраус, я вижу отражение вечного света! Господи, мне плохо, я падаю, все кружится, темно, я теряю сознание.

III


Папочка, милый папочка, до чего хорошо сидеть здесь в твоем жутком, захламленном, неубранном кабинете. Сидеть в зимних сумерках и слушать услужливое тикание твоих часов. И ты куришь свою старую трубку, и все пахнет так же, когда я была маленькой. Мы часто беседовали с тобой, когда я была маленькой, правда?

Мы говорили о серьезных вещах, так ведь? Я хочу сказать о Смерти, Жизни, Любви и Боге? По-моему, мы даже говорили о Действительности, хотя ни ты, ни я не понимали особенно, что такое действительность. Каким же образом все так запуталось?

Я все болтаю и болтаю, а люди молчат и отворачиваются.

Нет, я не собираюсь жаловаться. У меня нет ни малейшего повода жаловаться. Проблема, конечно, заключается в том, что я живу в пустоте, которую заполняю грезами и фантазиями. Представляешь, папа, я пишу стихи, я написала почти тысячу стихов за последние шесть лет, но это не помогает. Я пиши и пишу, но никто не читает.

Да, да, ты читаешь, милый папа, ты такой добрый и мудрый критик. Иногда мне кажется, что я приближаюсь к небытию. Знаешь, папа, я чувствую, что обладаю необыкновенной силой, она словно неиспользованное богатство, меня разрывает изнутри. Такие мысли меня частенько одолевают, и в то же время, я понимаю, что я глупая, тщеславная и высокомерная. Что я могла бы совершить, что мне думать об этой странной силе?

Папа, ты спишь? Подремли немного, тебе полезно. Папа, папочка, а я теперь пойду к маме. Поспи чуть-чуть.

(Она идет по окутанным мраком комнатам).


Мама, ты здесь? Нет? Где же она?

(Открывает дверь.)

Мама!

(Звонит телефон.)

Алло!...Нет, это не жена епископа, это ее дочь. Вот как, как мило, нет, я не хочу мешать отцу, он пишет проповедь, может, вы позвоните попозже? Спасибо. До свидания. Да, через пару часов, около восьми. Да свидания.

(Кладет трубку.)

Письменный стол матери. Аккуратный до педантичности, ни пылинки. Дневник, фотографии, карандаши, четкий с нажимом почерк. Воспитание. Доверие. Разумность. Никакого принуждения, угрозы или мук совести. Ни голос не повысит, ни резкости не выскажет.

(Она оборачивается: на нее с любопытством глядит девочка лет восьми, в старомодном переднике).

Что это за девочка? Не бойся, я не опасна. Меня зовут Виктория, я навещаю своих стареньких родителей, как раз сейчас ищу маму, не знаю, куда она подевалась. Сколько тебе лет? По-моему, восемь. Какой красивый у тебя передник! Я посижу здесь, обещаю не говорить ни слова. Не уходи! Нет, она уходит! Прижимает пальчик к губам и беззвучно, в одних носочках уходит. Исчезает в сумерках столовой. Ее нет! Я не хотела, чтобы жизнь была такой жестокой. Не хотела, чтобы жизнь вот так утекла сквозь пальцы.

(Входит Мать).

Мама! Наконец-то, ты пришла! Мама! Дорогая, любимая мамочка!

IV


То, что я собираюсь записать в своем дневнике, возможно, лишь сон. Но это точно не фантазия или выдумка. Я помню очень отчетливо - был ясный, тихий осенний вечер. В безветренном молчании дремал парк со своими исполинскими деревьями и отливавшими белым статуями. На соседней скамейке сидела женщина в элегантном бархатном костюме. На ней была шляпа смелого покроя с плотной вуалью, частично закрывавшей ее лицо. Я спросила, не возражает ли она, если я присяду рядом. Она покачала головой.
Посидев несколько минут в полном молчании, женщина начала плакать, навзрыд, отчаянно, как будто от неизбывного горя. Я поинтересовалась, не могу ли я чем-нибудь ей помочь, но она либо не слышала моего вопроса, либо не поняла моего благого намерения. Постепенно глухие рыдания стихли. Она прошептала что-то про себя, кажется, на иностранном языке, взяла себя в руки и, приведя в порядок одежду, ушла, не оглянувшись. И исчезла среди деревьев.
Солнце стояло совсем низко, окрашивая статуи и темные стволы деревьев. В густой пышной зелени появились красноватые оттенки. Река уже потемнела, ее вода неслась быстро и бесшумно, с внезапными бурунами и резкими пенистыми волнами. Я обнаружила старый деревянный мостик и спустилась по крутой, скользкой лестнице. Теперь я находилась на уровне реки, которая образовывала пруд с глубокой черной водой, двигавшейся медленно и пугающе на расстоянии пальца от края набережной. Из глубины поднималась старинная стена с ржавыми кольцами, впрессованными в кирпич, вершине стены заходящее солнце придавало кроваво-красный цвет.

Я чувствовала, что замерзла, но была не в силах покинуть эту конечную станцию. Так я и стояла рядом с серой, маслянистой водой, пока свет незаметно не померк в туманных сумерках. Теперь не было больше ни слез, ни утешения, ни возврата, не было даже ни напряжения или страха. Я ощутила лишь бесстрастное удивление, трезвым голосом сказавшее мне: Так вот обстоят дела. Это моя конечная истина. И эта истина ничто.

Истина ничтожна.

Я попыталась произнести это вслух, но потеряла способность говорить, и тогда-то я и подумала, что, наверное, нахожусь в глубоком сне.

V


Ваше Королевское Высочество, дорогие почетные гости, я от всего сердца приветствую вас на нашем скромном театрально-музыкальном вечере. Не могу выразить свою бесконечную радость, что столько членов Дипломатического Корпуса откликнулись на мое приглашение. В то же время я с гордостью хочу доложить вам результаты наших усилий! Базар, танцевальный конкурс, выступление господина Карузо и наш небольшой дивертисмент превысили наши самые смелые финансовые ожидания. Если же добавить сюда тот щедрый и благородный дар, который сделало Ваше Королевское Высочество, то можно сказать, что в этом году мы внесли полновесный вклад для помощи нашим бедным, нуждающимся, прозябающим в трущобах столицы. Мой муж – где ты, дорогой Альфред – ах, вот он, он такой застенчивый, - составит в ближайшее время детальный отчет обо всех взносах, после чего разошлет его каждому из наших щедрых меценатов.

(Аплодисменты.)

А теперь, дорогие друзья, к Кульминации нашего вечера, которую я, с присущей мне скромностью и дерзостью, отнюдь не соответствующей моему таланту, рискнула написать и частично сочинить музыку. Итак, я сажусь за рояль и приказываю поднять занавес – или, скорее, отодвинуть его в сторону.

(Берет несколько аккордов.)

Над древним пейзажем играют флейты рассвета. Молодые аристократы и аристократки ждут восхода солнца под прохладными кронами деревьев.

(Пианино.)

Они отдыхают на мягкой траве, дремлют, невинно обнявшись. Разрешите маленькое отступление: в XV веке, в Брабанте, существовал обычай, когда молодым юношам и девушкам разрешалось на одну ночь собираться на лугу за пределами городской стены. Эту единственную ночь (пианино) веселых игр, жарких губ, лихорадочных щек и горьких слез. Ах, молодость, красота, чистота, надежды, страсть и отчаяние! Я ваша добрая фея, я охраняю вас, я защищаю вас. Никакая грязь не коснется в это утро моих Малышей! Никакие низкие мысли, грубые слова или двусмысленные шутки не испортят вашей радости. Моя рука распростерта над вами. Ваша страсть – мой аромат.

Куда ты собрался уходить Альфред? Я вижу тебя насквозь. И где Марианн?

Все вы, сидящие здесь, разинув рты, знали, что Марианн Фёеркампф совокупляется с профессором Эгерманом. Вы знали, перешептывались, хихикали, потому что вы считаете меня старой дурой – так ей, мол, и надо! Отпустите меня! Я не стану ее убивать. Отпустите меня, черт подери, я не стану ее убивать, но я проучу ее, эту чертову суку. Что такое? Что случилось? Альфред! Ты просто шутишь, притворяешься, чтобы напугать меня! Альфред! Он мертв.
VI

Подержи меня за руку, дядя Оскар. Анна, помоги мне с платьем, тут что-то зацепилось. Как я появлюсь, по-моему, черное мне определенно к лицу? Правда, Анна? О, Анна, все так ужасно. Нет, мне нужно взять себя в руки. Овладеть собой Дядя Оскар, теперь я готова. Нет, лучше ты возьмешь меня под руку. Анна пусть идет чуть позади меня, я имею в виду, если с нами случится приступ слабости. Нюхательную соль взяла, да? Прекрасно. Идем. Ну, дядя Эмиль, открывай дверь!

Господи, сколько народа, ну и жарища, чем это воняет, что это за омерзительный запах, неужели, это Альфред, этого же не может быть? Если эта шлюха Марианн посмеет явиться сюда, я ее прикончу. Вон Патси, что это на себя нацепила!? До чего омерзительно блестят на солнце ее вставные зубы.

Это отвратительно. Надо было бы заколотить гроб и сбросить в могилу сразу после бальзамирования. Что они с тобой сотворили, милый Альфред, набили вату под щеки, вид у тебя прямо шутовской. А что это за странная улыбка у тебя на губах, так ты никогда не улыбался, когда был жив?

Теперь все ждут, что я поцелую тебя в лоб, но этого я сделать не в силах. Боже, эта вонь, эти мухи и эта жара!

Как ты, может, заметил, мой дорогой Альфред, я совершенно спокойна. Внешне. Как ты, может, слышишь, голос у меня тоже совершенной спокойный, правда, мне приходится все время сглатывать слюну. Это потому, что меня тошнит от твоего запаха.

Никогда раньше я не стояла перед Ее Королевским Величеством Смертью, неразрешимой тайной. Дорогой Альфред, Смерть превратила тебя – сатрапа и деспота – в Тайну. Я знаю, что в твоей смерти обвиняют меня. Оставь меня в покое, дядя Оскар. Не мешай мне. Я говорю со своим мужем. В первый раз за наш больше, чем двадцатилетний брак, он вынужден будет слушать. Нет, дядя Эмиль, стой, где стоишь, вы все тоже, стойте и не двигайтесь, это будет мучительно, но вы сам так захотели. Я умоляла, чтобы меня избавили от необходимости смотреть на него, но никто не внял моим молитвам. Глубина, ширина, мощь, пропасть, тотальность. Тайные размеры, которые не выразить ни словами, ни поступками. Если бы я, вместо того, чтобы беспрерывно сглатывать слюну, плюнула тебе в лицо, это было бы слабым отражением того, что мне на самом деле хотелось бы с тобой сделать.
Ты лежишь в своем элегантном фраке, блестящих лакированных туфлях, с аккуратной прической, с франтоватым видом, как всегда, но усмешка у тебя дурацкая. Так тебе и надо. Если бы то мог увидеть самого себя, а может, ты и видишь, то был бы безгранично смущен.

Глупыми твои улыбки никак нельзя было назвать, милый Альфред, только не глупыми, упаси бог. Они выражали очарование, злобу, жестокость, презрение и превосходство. Порой я спрашивала себя, живой ли ты или умер задолго до смерти.
Бедный Альфред, некоторое сочувствие я все же испытываю. Я с ужасом думаю, что тебе все время приходилось быть тем, кем ты был, быть Альфредом, навеки осужденным играть свою чудовищную роль. Сейчас я вижу – сейчас, когда ты лежишь у всех на виду, жертва искусства бальзамирования, - вижу, насколько просто было бы сорвать твою маску. Альфред, было бы интересно узнать, что скрывается под этой маской. Альфред, сейчас я сорву с тебя маску, и покажу твое истинное лицо.
VII

Ты видишь вечерний свет над заснеженным Маттерхорном! И облако, похожее на дым с красной стороны горы. Разве это не потрясающе. Анна, скажи, что это потрясающе!

Подумай, иметь возможность совершить такое путешествие. Дядя Оскар и дядя Эмиль проявили настоящую щедрость, пригласив нас в эту поездку и санаторий в Лугано. Альфред всегда обвинял дядю Эмиля в скупости, я так не думаю, этот санаторий, говорят, очень дорогой, настоящий отель класса люкс. Там есть врачи и медсестры, всякие ванны и другие устройства, если захочешь поправить здоровье.

Анна, дружочек, ты не рада? Несколько месяцев мы будем жить в санатории, в праздности и безделье, и кокетничать с привлекательными мужчинами! Кстати, ты заметила двух господ в соседнем купе? Какие красивые и привлекательные юноши, хорошо одетые, воспитанные. Может, мы немного попозже познакомимся с ними? За твое здоровье, Анна! В детстве я боялась тоннелей, а теперь уже нет, ну, почти. Сейчас мы глубоко в горе, которая вздымается на много тысяч метров над нашими головами. Мне разбирает смех! Разбирает смех, когда я вспоминаю последние недели, несмотря на весь их трагизм. Ты в состоянии понять, что на меня нашло, когда я пыталась вытащить бедного Альфреда из гроба? Я чуть уши ему не оторвала.

Подумай, вот было бы интересно, если бы он стал привидением, как по-твоему? Меня страшно занимают спиритические сеансы. Однажды я была медиумом. У меня, очевидно, невиданно богатые способности! Я не хочу хвалиться, просто совершенно объективно это утверждаю, у меня счастливая судьба. В один прекрасный день я смогу применить все свои таланты, в этом нет никакого сомнения. Я лишь жду, когда меня призовут, понимаешь, Аннушка. Я стану преданной служанкой Господа. Мне даруют благодать забыть саму себя, ибо я внесена в Божий план. Жуть, до чего я высокопарна. За твое, здоровье, Анна. Допьем эту бутылку до дна, хорошо? Мы уже выпили целую бутылку, она пуста, думаю, я ненадолго прилягу. Такая вдруг усталость навалилась, считаешь от шампанского?

Вот так, теперь хорошо, вот моя милая подушечка и замечательное одеяло. Ты –прекрасный человек, моя милая Анна, ты мой верный друг, а я – твой. Ты так терпелива со своей глупой старой Викторией. Да, да, я старею, нечего закрывать на это глаза, и меня это ничуточки не пугает. Я почти сплю. Я сплю.
VIII

Давайте откроем окно, здесь невыносимо душно. Вид, надо, сказать, не слишком величественный. Нет, извините, господин. Никаких физических заигрываний. Вас, это, наверное, удивляет? Вы считаете, что женшина, позволяющая незнакомому мужчине заигрывать с собой на парковой скамейке, уже скомпрометированна. Вы считаете, что физическая близость является логическим следствием подобного способа действий? Нет, господин хороший, прошу вас не снимать пиджка, я настоятельно прошу вас застегнуть брюки.

За ваше здоровье, господин, как бы вас там ни звали. Давайте сядем на диван и проведем несколько часов в приятной беседе. Нет, сказала я, нет. Вы не посмеете прикоснуться ко мне. Ну вот, вы своими потными руками посадили пятно мне на блузку. Моя бедная невинная белая блузка! Наверно, испорчена навсегда.

Вы, наверняка, недоумеваете, почем мы с вами сидим в этом замызганном гостиничном номере: вы – простой, пропахший пивом рабочий из низов, и я – дама света. Что же это я хотела сказать? Ну, конечно, вы ждете объяснения нашей, начатой по моей инициативе, связи.

Я –актриса. И должна создать главную роль в пьесе Герхарда Гауптмана. Я играю изможденную жену рабочего, она замужем за жалким ткачем, серым, заурядным мужчиной, который бьет ее, обманывает и непрерывно делает ей детей. На первой репетиции мне пришло в голову, что я никогда не разговаривала с рабочим, и тем более, так сказать, не ощущала его запаха. Я ясно поняла, что это серьезный недостаток в моем опыте.

Быть актрисой – значит постоянно изменять идентичность – пардон – никогда нельзя быть самой собой, необходимо вечно быть кем-то другим. В этом есть, разумеется, своя прелесть – кому не хочется убежать от своего меланхоличного ”я”? Кому не хочется дозволить себе забыть свои будни? Пожалуйста, курите в моем присутствии, сам я не курю, мне представляется это неэстетичным, то есть некрасивым, но это касается лишь меня.

О, вы мертвецки пьяны , мой господин, вы по-настоящему отвратительны!. Я отлично понимаю: в субботний вечер, закончив работу на фабрике, вы сперва идете в пивную и пьете пиво с вашими приятелями, потом направляетесь в парк, чтобы найти случайную постельную знакомую Затем еще напиваетесь и наконец набрасываетесь на вашу бедную жену, это чудовщно, вы никогда не задумывались, что можете заразить ее какой-нибудь гадкой болезнью?

Почему вы улыбаетесь? Что я сказала такого смешного? Моя прическа давит мне на голову. Вы извините, если я вытащу гребни и шпильки и выпущу их на свободу? Думаю, я сниму и блузку, здесть так невыносимо жарко.Хотелось бы окунуть руки в холодную воду. Не будете ли вы столь любезны поставить таз на комод. Спасибо, именно так. О, как прекрасно! Здесь есть даже чистое полотенце.

Ну вот, теперь я чувствую себя намного лучше, и, по-моему, пришла пора выпить бокал вина. Лед почти растаял в этой жаре, но бутылка все еще холодная. Разрешите мне вам налить, мой господин? А теперь чокнемся. Чокнемся за рабочую честь, и я имею в виду мучения и актрисы, и фабричного рабочего. Ваше здоровье, мой господин. Теперь я разрешаю вам снять и пиджак, и галстук.

Вот так, не смущайтесь, в обычной жизни вы, наверняка, абсюлютно бессовестный человек, ваше лицо выражает похоть и жестокость. Вы хуже животного, животное, каким бы отвратительным оно ни было, обладает очевидной невинностью природы, а вы осквернили ваше происхождение и расстратили свою жизнь. Только не начинайте увиливать и говорить о вашем жалком детстве, ваших нищих родителях и грязных задворках, где вы выросли. Каждый человек носит в себе Бога, и каждый человек имеет возможность сделать что-то великое и прекрсное в жизни.

Вас, с вашей смертельной завистью к нам, более удачливым, вас, низкопробных революционеров, театральных анархистов, я презираю. Значит, это вы в один прекрасный день обвладеете миром?

Рабочие массы опустят Рай на землю. Рай, в котором ни один человек не лучше другого, гда все равны, где царят свет и справедливость! Сейчас я расскажу вам кое-что, что вас удивит. Слушайте внимательно.

Я вовсе не актриса, я вовсе не собираю материал для роли. Я сумасшедшая, которая сбежала из больницы. Вам удивительна моя элегантность, как я понимаю. В этом нет ничего удивительного, это не простой сумасшедший дом, он один из лучших, пациентам там разрешают носить собственную одежду, он похож на роскошный отель, хотя великолепный парк окружен неприступной стеной. Ворота заперты. Вокруг сторожа. Не спрашивайте, как мне удалось перехитрить моих преследователей. Простите за за все мои оскорбления. Видите ли, это – один из симптомов моей болезни. Я не имела в виду ничего плохого, меня сжигает ярость, ярость сжигает мои внутренности. Простите меня за грубость и глупость.

Я ведь вижу, что вы добрый человек, иначе я ни за что не приняла бы вашего благородного предложения. Я вижу, что вы нежный, умный и печальный человек. Вы носите сильные очки, сейчас я их сниму, о, какие красивые у вас глаза. Подумать только, у вас такая нежная кожа, несмотря на то что вам все время приходится работать на дожде и ветру. Бедный человек, нелегко тебе живется, я вижу. Веришь ли ты в то, о чем я тут тебе наговорила? Неужели это возможно? Я ведь вру не останавливаясь. Ни сказала ни единого слова правды за то время, что мы провели вместе. Знаешь, кто я? Я – грязная шлюха. Шлюха. Это правда. Делай со мной, что хочешь, но ты должен заплатить. Поглядим, что у тебя в бумажнике, нет, не трогай меня, не бойся, я тебя не обворую. Обещаю, ты останешься доволен моими услугами. Видишь, я беру одну купюру, самую мелкую. Вот, прошу, бери свой бумажник.

Обычно происходит следующее: стоит мне лечь в постель, мой случайный спаситель надевает очки и вынимает свой бумажник из ночной тумбочки. Потом вытаскивает из него пачку денег и долго ищет подходящую купюру. И дает ее мне, после чего я тут же поднимаю рубашку, обнажая грудь, и он ложится на меня. Это доставляет ему огромное удовольствие, потому что я особо поддатлива и нежна, когда он дает мне совсем мелкую купюру.


Желаете, чтобы я разделась, или так сойдет?
IX

Тетрадку, которой я сейчас пользуюсь, мне принес Янош, один из наших санитаров. У нас много санитаров, большинство пожилые женщины, сварливые и неприветливые. Янош, в основном, добродушен, он выбирает фаворитов среди пациентов. В данный момент его фаворитка я, поэтому я пользуюсь некоторыми привилегиями. Эта тетрадка – привилегия.
Вонзив нож для бумаги в горло профессора Якоби, я, наконец-то, преступила границы приличий. Поэтому меня перевели в отделение для буйных, в большой домой за горой, обращенной к лесу. В это время года солнца не бывает, все время идет дождь или снег.

Нас в отделении тридцать восемь человек, и мы заперты в двух больших палатах – одна из них спальня, другая – столовая. Мебель привинчена к полу, на окнах – грубая сетка. Уборные загажены, возможность постирать и помыться ограничена, еды, вообще-то, хватает, но она недоброкачественная, от нее – если не поостеречься, - либо жиреешь, либо тебя рвет. Одни пациенты беспокойны, часами кричат или плачут, другие ругаются или лезут в драку. Повсюду грязь, жуткая грязь, страшно тяжело привыкнуть к запаху мочи.

Зимние вечера часто невыносимы. Темнеет рано, поскольку наши окна выходят на север, верхний свет (электрический) тусклый. Профессор Якоби время от времени делает обход, никогда не знаешь, когда он появится. У него на шее по-прежнему высокий бандаж, и он все еще хрипит. Иногда он подходит ко мне и разглядывает меня, без всякой злости. Изредка я пытаюсь думать о своей прежней жизни, или как мне еще назвать то птичье существование, которое предшествовало моему теперешнему, более приспособленному к реальности бытию.


Я пытаюсь понять, что за ошибку я совершила. Задаю себе сотни вопросов, на которых не получаю ответа, потому что уколы сразу делают эти вопросы бессмысленными, если не сказать смешными. Иногда я спрашиваю себя, а хочется ли мне вообще уходить отсюда. В жизни, подобной этой, тоже случаются, конечно же, приятные моменты, если только не сравнивать ее с чем-нибудь другим. Я имею в виду, например, те дни, когда нас купают, разрешают помыть голову, дают чистое белье и чулки, позволяют надеть праздничное платье. А мы в это время перестилаем постели, и хотя чистые простыни влажные и от них воняет плесенью и стиральным порошком, все равно делается славно на душе.

По естественным причинам в нашем отделении нет зеркал, то есть ты не можешь увидеть себя. Однажды, после того, как я искупалась и вымыла голову, ко мне со странным выражением на лице подошел Янош. Держа руку за спиной, он спросил, хочется ли мне. Не дожидаясь ответа, он поднес к моему лицу осколок зеркала. Я стояла спиной к окну, и в зеркальце отражался дневной свет. Я долго разглядывала то, что передо мной возникло, и почувствовала крик, бившийся в животе, но из-за уколов я не смогла закричать, и, может, так оно было лучше.

То, что я увидела, трудно было назвать лицом. Подняв руку, я повернула зеркало в другую сторону, но ничего не произнесла, потому что мне трудно говорить. Особого горя я по этому поводу не испытываю. Скорее, втайне улыбаюсь и думаю, что когда я жила во лжи, то говорила беспрерывно, а теперь, когда я, очевидно, живу по правде, меня поразила немота.
X

Я продолжаю вести свой тайный дневник; и хотя я давным-давно утратила всякие представления о днях, месяцах и годах, все равно мои записи дают мне иллюзию времени и точках опоры в пространстве. Как-то нас накормили зараженной едой. Большинство пациентов тяжело заболели. Я ничего не ела, и это спасло меня. Несчастных рвало желчью и липкой слизью, весь пол вскоре был покрыт вонючей грязью. Санитарки и медперсонал, вызванный из других отделений, пытались что-то сделать, но и их поразил этот невообразимый хаос. Одни уже без сил лежали на своих загаженных постелях, другие бросались на оконные сетки, третьи до крови колотились о привинченные к полу столы. В палатах царил ясный морозный свет, спокойный, неумолимый свет. Я взобралась на подоконник, вцепилась в сетку, прижалась лбом к этой острой как бритва ткани и уперлась взглядом в заснеженные деревья.

В темноте леса, далеко-далеко, я разглядела буковое дерево, с еще не опавшими листьями, они даже не пожелтели. Сосредоточившись целиком на этом дереве, отдавшись тишине на опушке леса, я сумела пережить безумие, бушевавшее за моей спиной. Я простояла как приклеенная к окну несколько часов, до самых сумерек. И тут буря стихла, больных на носилках вынесли из комнаты. Втащили шланги и кипятком промыли стены и пол.

Янош, взяв меня за руку, поспешно и сердито повел по коридору, а потом вверх по лестнице. Он открыл дверь и втолкнул меня в довольно просторную комнату, выкрашенную в зеленый цвет, с шестью кроватями, шкафами и высоким зарешеченным окном, после чего запер дверь и ушел. Я села на стул. Через какое-то время я набралась мужества, чтобы оглядеться, сперва я решила, что комната пуста, но потом обнаружила за одним из шкафов скрючившуюся фигурку. Девочка была маленького роста, от силы одиннадцать-двенадцать лет. Черные волосы коротко острижены, бледное лицо с неправильными чертами, крупный нос и коричневые губы. Глаза голубоватые, веки вздулись и воспалились, как будто она плакала.

На ней был больничный халат.
XI

Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Почему ты боишься, не надо бояться, иди сюда, сядь на кровать.

Теперь мы можем видеть друг друга в свете уличного фонаря. Ты не хочешь говорить со мной? Ты не можешь говорить. Ты немая. Ты глухонемая. Ты понимаешь, что я говорю, умеешь читать по губам? Когда-то меня звали Викторией, но теперь это имя больше не годится. Как зовут тебя? Напиши свое имя на стене, свое имя. У тебя нет имени? Сколько тебе лет? Ты не знаешь? Или у тебя нет возраста? Ты такая маленькая и худенькая, но по твоим глазам мне кажется, что ты прожила долгую жизнь. Ты живешь здесь в этой пустой комнате совсем одна? Почему ты живешь одна? Напиши на стене! Я не понимаю. Что ты пишешь? Принцип, это принцип? Принцесса? Понимаю, ты королевских кровей, княгиня, поэтому ты должна жить одна. Это так?

Ну, ладно, все равно тут кроется какая-то загадка.

Вот погас уличный фонарь. Уже рассвет. На нас движется ненастье. Какой странный день, у меня страшно колотится сердце, ты чувствуешь? «... и вот произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись, как свиток.» Не бойся, просто это что-то, что я когда-то давно читала.
Что ты прячешь в руке? Что-то, что ты хочешь мне подарить? Сердолик, размером каплю крови. Ты даришь его мне! Ты устала, почти засыпаешь. Давай ляжем вместе на кровать. Накроемся одеялом, чтобы не замерзнуть. Теперь нам хорошо, хорошо. Пусть буря бушует, сколько ей влезет, это неважно. Небо может скрыться, свившись, как свиток.

Это тоже неважно. Чуть позднее меня разбудили санитарки. Девочка, спавшая в моих объятиях, исчезла. Меня отвели обратно в отделение. Метель прижимает дождь и снег к высоким окнам, защищенным сетками. Больные сидят или стоят, погруженные в неясные сны. Некоторые лежат как в обмороке на своих кроватях. Походит медсестра с ежедневным уколом. Мне дают также тарелку дымящейся каши и кусок хлеба.

Я долго сижу, не шевелясь.

Когда я прихожу к выводу, что за мной больше никто не наблюдает, осторожно раскрываю ладонь и гляжу на красный камешек.

Старуха. Что это у тебя?

Виктория. Сердолик.

Старуха. Красивый камень.

Виктория. Очень.

Старуха. Тебе его подарили?

Виктория. Да.

Старуха. Красивый камень.

Виктория. Да.

Старуха. Он согревает ладонь. Попробуй сама!

Виктория. Можно вообразить, будто он отдает тепло.

Старуха. Тебе надо спрятать его.

Виктория. Да.

Старуха. Наша лесная прогулка отменяется. Слишком плохая погода, и многие еще слишком слабы после отравления.
Форё, 11 августа 1972 г.

Перевод со шведского А. Афиногеновой
перейти в каталог файлов


связь с админом