Главная страница
qrcode

Моя жизнь и взглядыПеревод с английского М. Арского и В. Белоконяпослесловие члена-корр. Ан СССР м. Э. Омельяновскогоиздательство прогресс


НазваниеМоя жизнь и взглядыПеревод с английского М. Арского и В. Белоконяпослесловие члена-корр. Ан СССР м. Э. Омельяновскогоиздательство прогресс
Дата25.07.2020
Размер1.59 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаpdf_M_Born_Moya_zhizn_i_vzglyady.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипКнига
#42683
страница1 из 12
Каталог
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Max Born
MY LIFE AND MY VIEWS
INTRODUCTION BY I. BERNARD COIIEN
CHARLES SCRIBNER'S SONS NEW YORK 1968
Макс Борн
Моя жизнь и взгляды
Перевод с английского М. Арского и В. Белоконя
ПОСЛЕСЛОВИЕ ЧЛЕНА-КОРР. АН СССР М. Э. ОМЕЛЬЯНОВСКОГО
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС» МОСКВА 1973
Редакция литературы по вопросам философии и права

От издательства
«Моя жизнь и взгляды» — последняя книга одного из классиков современного естествознания. Она представляет собой, говоря кратко, глубокий по мысля,
блистательный и доступный по форме философско-этический,
историко-публицистический трактат о роли науки в жизни человечества, и прежде всего в жизни нашего поколения. Книга подводит итог многолетним раздумьям Борна над последствиями научно-технической революции,
оказавшими, по его мнению, отрицательное воздействие на моральные традиции современной культуры, и поэтому главное внимание автора сосредоточено па социально-этических «проклятых» проблемах атомного века.
Главная тема книги — угроза ядерной войны и пути ее предотвращения.
Общественная позиция Борна — позиция страстного поборника мира,
убежденного врага любой формы реакции и бесчеловечности. Еще в 1957 году
Макс Борн явился одним из авторов «Гёттингенского манифеста»,
направленного против гонки ядерных вооружений, против передачи ядерного оружия западногерманским реваншистам.
Своей многолетней научной, преподавательской и литературной деятельностью
Макс Борн завоевал громадный научный престиж и моральный авторитет (он не принимал участия в разработке атомной и водородной бомб), которые продолжают оказывать воздействие на широкие слои прогрессивной интеллигенции Запада.
В русском переводе были опубликованы книги Борна «Физика в жизни моего поколения» (1963), «Атомная физика» (1965), «Эйнштейновская теория относительности» (1972, второе издание, исправленное) и др. и многие из его статей.
Разумеется, не со всеми положениями автора, выдвигаемыми в настоящей книге, может согласиться советский читатель. Советские люди, активно участвующие в строительстве коммунистического общества, не разделяют пессимизма Макса Борна в оценке современного общественного развития. Но им понятна озабоченность автора и его активная публицистическая деятельность против врагов мира и социального прогресса.
Введение
Макс Борн снискал особое уважение в научных кругах как физик физиков, в особенности среди тех ученых моего поколения, которые учились физике в
30—40-х годах. Его репутация среди нас была естественным следствием, в частности, того факта, что он был автором основного вводного курса по атомной физике, рассчитанного на студентов университетов. Семь изданий этого учебного пособия вводили начинающих физиков и химиков в этот для того времени неясный предмет. Борн был также автором новейших работ по кристаллам и выдающихся работ по оптике, рассчитанных на специалистов.
Среди ученых Борн занял ведущее положение благодаря разработке оригинальной интерпретации квантовой механики, которую он помог создать.
Это была истинно физическая интерпретация, в основу которой вместо более распространенного абстрактно-формального подхода была положена концепция вероятности. Занимаемая им позиция логично привела его к удивительному обобщению, состоявшему в том, что события на атомном уровне не могут быть объяснены исходя из простого детерминизма.
В очерках и лекциях, составляющих настоящую книгу (написанных в период
1955—1965 гг.), этот вероятностный подход искусно применяется к историческим событиям. Более того, в автобиографических очерках, которыми начинается книга, Борн объясняет, как он пришел к заключению, что «претензия классической механики на детерминистическое истолкование событий не оправдана, поскольку претензия эта основана на предположении, что абсолютно точные данные имеют физический смысл, а это я считал абсурдным».
Поскольку я упомянул книги Борна по оптике и атомной физике, мне следовало бы сразу добавить, что эти предметы никогда не были областью, в которой он специализировался. Он сам говорит в первом же очерке, что их успех
«показывает, что для написания полноценной научной книги нет нужды специализироваться в данной области, необходимо лишь схватить суть предмета и потрудиться в поте лица». Немногие из его коллег и читателей согласятся с этим, поскольку Борн не упоминает других составляющих своего успеха: талант изложения, призвание преподавателя и глубина физического мышления, озаренного философским пониманием предмета. Именно эти последние качества более всего делают публикуемые здесь очерки столь выдающимися, точно так же как чувство долга автора перед обществом делает их столь современными и значительными.
Но, оставаясь физиком физиков, Макс Борн завоевал также широкую известность в области популяризации пауки XX века благодаря одной из значительнейших работ, удачно названной «Беспокойная Вселенная» («The
Restless Universe»); книга эта показала тысячам читателей чудеса и смысл внешнего мира в свете современных физических наук.
Десятилетие за десятилетием, изданная в 1936 году и переизданная в 1951 году,
эта удивительная книга продолжала восхищать и сообщать знания широкому читателю; она восхищала остроумием, прекрасным стилем, занимательностью и глубиной мысли. Другая замечательная книга «Эйнштейновская теория
относительности», адресованная более подготовленному в научном отношении читателю, остается и сегодня одним из лучших введений в теорию относительности, хотя и была написана около 40 лет назад.
Читателя этих очерков сам Макс Борн познакомит со своей научной работой и достижениями. Но я позволю себе подчеркнуть один существенный аспект его мысли, который, вероятно из-за своей скромности, он оттенил, на мой взгляд,
недостаточно. Я имею в виду его глубокий философский подход, четко проявившийся в очерке «Символ и реальность», вошедшем в эту книгу. Он был автором многих статей по философским вопросам. Его часто переиздаваемая лекция «Эксперимент и наблюдение в физике» была вызовом общепринятым взглядам на природу научного мышления. Главная философская работа Борна,
«Натуральная философия причины и случая», представляющая собой в какой-то мере развитие его собственной научной работы, была создана на основе вейнфлитовских лекций, прочитанных им в колледже св. Магдалины в 1948
году (Оксфорд). Эта книга показала, что Борн первым среди ведущих ученыхфилософов убедился в бесплодности попыток позитивизма стать основой нашего понимания науки и внешнего мира.
В своих воспоминаниях, с которых начинается настоящая книга, Макс Борн провозглашает и иллюстрирует мысль о том, что «именно теоретическая физика есть подлинная философия». Но имеется одно существенное различие между
Борном и многими другими физиками-теоретиками, обратившимися к философии: еще будучи студентом, Борн тщательно изучал труды великих философов, что позволило ему избежать ловушек, столь часто ожидающих ученого, как только он оставляет область своей специализации. Более того, Борн признается, «что философский подтекст науки всегда интересовал меня больше,
чем ее специальные результаты». И действительно, он говорит нам, что его
«никогда не привлекала возможность стать узким специалистом, и я всегда оставался дилетантом даже в тех вопросах, которые считались моей областью».
Читатели узнают, почему Макс Борн «никогда не изучал ядерную физику как следует и не мог принять участия в ее разработке». Он говорит, что «не принял участия в работах, связанных с делением ядра и его приложением к атомной бомбе». Он считает, что эта особая ситуация позволяет ему «рассматривать этические и политические вопросы, относящиеся к этой проблеме, с позиции незаинтересованного объективного наблюдателя». В данной книге в большинстве очерков затронуты эти вопросы.
Деятельность Макса Борна, которой я здесь касаюсь, может быть описана под такими рубриками: наука обучения, наука изложения, воспитание ученых,
исследование смысла или значения науки. Но, конечно, основным видом деятельности, на которой зиждутся его слава и авторитет, была творческая наука. Он один из создателей квантовой механики, этого, вероятно, важнейшего достижения человеческого разума в XX веке, сравнимого только с такими великими достижениями научного мышления, как философия Ньютона и базирующаяся на ней система динамики или великий переворот, совершенный
учением Дарвина, оказавшим глубокое воздействие на биологическую науку в целом и на наши взгляды относительно места человека в природе. За свой вклад в создание новой квантовой механики Макс Борн был удостоен (1954 г.)
Нобелевской премии по физике.
Я не буду больше описывать, как велик его вклад в физику, так как он сам в превосходной манере сделал это в очерке «Что я сделал как физик», объяснив даже, почему понадобилось 28 лет, чтобы его работы были полностью признаны.
В течение последних двух десятилетий, и в особенности после своего выхода в отставку по возрасту в качестве профессора натуральной философии (физики) в
Эдинбурге, Макс Борн все больше и больше отдавал свою энергию на решение сложных проблем, которые поставили перед нашим обществом применения науки, и в особенности реальное и потенциальное применение ядерной энергии в мирных и военных целях.
Борн, по существу, озабочен двумя главными вопросами, которые ставятся в разных формах. Во-первых, могут ли человеческие дела решаться без применения силы? Во-вторых, может ли быть преодолен нынешний упадок этики и морали? Иными словами, говоря попросту, есть ли для человека в будущем какая-либо надежда?
В первом очерке на эту тему «Эволюция и сущность атомного века» Борн сообщает читателю основные научные факты и теоретические сведения,
позволяющие понять причины разрушительной силы ядерной энергии. От простой защиты лозунга «запретить атомное оружие» Борн подводит читателя к положению, что «человечество может быть спасено лишь в том случае, если оно раз и навсегда откажется от применения силы». Во втором очерке «Человек и атом» Борн исследует связанный с этой проблемой вопрос, является ли развитие науки и основанной на ней техники исторической закономерностью,
«неизбежной необходимостью, подобно естественному закону природы». Если это так, тогда не много смысла было бы «в наших усилиях направлять технический прогресс и ставить ему разумные цели». Так Борн вполне естественно приходит к постановке следующих вопросов: «во-первых, вопрос о существовании закономерностей или законов истории, поскольку научные исследования и технология суть явления исторические; во-вторых, это древняя проблема соотношения необходимости и свободы». Борн отвечает на эти вопросы, «с точки зрения философски мыслящего физика», новым и совершенно неожиданным способом, и его ответы имеют величайшее значение для всех, кто в какой-то мере озабочен проблемами истории или социальными исследованиями. У читателя не остается сомнений в искренности Борна, когда он в другом своем очерке, «Европа и наука», говорит, что «этические проблемы,
возникшие в связи с громадным ростом могущества, доступного человеку,
пожалуй, ближе моему сердцу, чем научные и политические проблемы».
Поэтому среди целей, ради которых были написаны эти очерки, одной из главных была задача предупредить всех людей — не только политических
лидеров, — что «огромную опасность для будущего представляют собой люди,
отказывающиеся признать, что новый век, на пороге которого мы теперь стоим,
в корне отличается от всех прошедших эпох». Позиция Макса Борна колеблется между мрачным пессимизмом отчаяния и надеждой, свойственными тем, кто воспринимает реальность такой, какова она есть, и видит возможные перспективы — каковы бы они ни были, — которые готовит нам будущее. В
этих очерках встревоженный читатель не найдет легкого пути предотвращения угрозы, нависшей над нами с времен Хиросимы и Нагасаки. Но Борн отличается от многих коллег-ученых глубиной философского понимания сути вещей. Так,
например, в очерке «Символ и реальность» он предупреждает нас быть осторожными в том смысле, чтобы «научное абстрактное мышление не распространилось на другие области, в которых оно не приложи-чо», и помнить,
что «человеческие ценности не могут целиком основываться на научном мышлении». Дело в том, что, «сколь ни привлекательно для ученого было бы абстрактное мышление, какое бы оно ему ни приносило удовлетворение, какие бы ценные результаты оно ни давало для материальных аспектов нашей цивилизации, чрезвычайно опасно применять эти методы там, где они теряют силу, — в религии, этике, искусстве, литературе и других гуманитарных сферах человеческой деятельности».
В чем же тогда состоит особая роль ученого? Частичный ответ на этот вопрос дан в очерке «Благо и зло космических путешествий». Борн заключает, что так называемые космические путешествия (на самом деле не путешествия в бесконечное пространство Вселенной, как таковые, а лишь в лучшем случае
«проникновение в планетарную систему») представляют собой «триумф интеллекта, но одновременно и трагическую ошибку здравого смысла». Этот блестящий афоризм разъясняется следующим положением: «Интеллект отличает возможное от невозможного; здравый смысл отличает целесообразное от бессмысленного. Даже возможное может быть бессмысленным». Нам не обязательно соглашаться с Борном о том, что для науки нет пользы в современных исследованиях космоса или по крайней мере пользы, соизмеримой с колоссальными затратами на эти исследования. Но никто не станет отрицать,
что он прав, заявляя, что космическая гонка ныне стала «символом соперничества между великими державами, оружием в холодной войне,
эмблемой национального тщеславия, демонстрацией силы». Поскольку космические исследования имеют целью получение военных преимуществ,
Борн считает, что космические исследования «используются непосредственно в целях подготовки к войне и являются опасной игрой».
Этот пример показывает, как люди науки могут использовать свои знания, свой громадный авторитет и политическое влияние для того, чтобы информировать своих коллег и постоянно тревожить совесть мира, поднимая фундаментальные этические или моральные проблемы. В последнем очерке, «На что надеяться?»,
Борн прослеживает перемены, которые произошли со времен первой мировой войны в распространении военных действий на гражданское население. Это происходило в процессе непрерывного роста применения силы и распространения нравственного паралича в результате политики реального и
потенциального уничтожения ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей.
И Борн спрашивает: «На что надеяться?..»
«Единственное, что может спасти нас, — это старая мечта человечества:
всеобщий мир и всемирная организация. Это считалось недостижимым,
утопическим. Считалось, что природа человеческая неизменна и поэтому войны всегда были и всегда будут.
Сегодня это больше неприемлемо. Всеобщий мир в мире, который стал меньше,
больше не утопия, а необходимость, условие выживания человеческого рода...
Наша надежда зиждется на союзе двух духовных сил: это нравственное сознание неприемлемости войны, выродившейся в массовое убийство беззащитных, и рациональное знание несовместимости ведения войны с помощью современных технических средств уничтожения с возможностью выживания человеческого рода».
Макс Борн заканчивает восклицанием: «Но мы должны надеяться!» Он сравнивает два вида надежды: в одном случае она не оказывает влияния на то,
па что люди надеются (как, например, надежда на хорошую погоду), в другом случае сама надежда является «движущей силой» (в условиях сосуществования людей, и особенно в политике). Ибо он убежден, что, «только если у нас есть надежда, мы действуем так, чтобы приблизить ее исполнение». И конечно, «мы не должны знать усталости в борьбе с аморальностью и безрассудством,
которые сегодня все еще правят миром».
Когда мы читаем эти очерки, мы тоже исполняемся надежды оттого, что столь мудрый и глубоко мыслящий человек напомнил нам о коренных вопросах нравственности и поднял в защиту гуманности свой могучий голос,
подкрепленный силой своего авторитета и научного престижа.
Бернард Коэн, профессор истории науки Гарвардского университета
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава I. Как я стал физиком
Я родился в 1882 году в Бреслау, столице прусской провинции Силезшг. Отец преподавал в университете анатомию, но больше всего его интересовали
исследования в области эмбриологии и механизмы эволюции. Я рос в культурной семье, в атмосфере глубоких научных интересов. Еще совсем юные,
мы с сестрой зачастили в отцовскую лабораторию, заставленную приборами,
микроскопами, микротомами и другими интересными вещами. Позднее мне разрешили присутствовать на дискуссиях отца с его учеными друзьями;
некоторые из них приобрели известность, например, Пауль Эрлих, открывший сальварсан и заложивший основы химиотерапии, Альберт Нейссер, дерматолог,
открывший гонококк и другие микроорганизмы.
Мать умерла, когда я был ребенком, а отец умер незадолго до того, как я окончил школу; последние два года он тяжело болел, но не переставал работать.
Его последние исследования были связаны с corpus luteum 2, и мой сын-биолог
(названный по деду Густавом) говорил мне, что эта работа предвосхитила важные современные исследования в области половых гормонов.
Школа, в которой я учился, была типичной немецкой гимназией, где главными предметами были латынь, греческий и математика. Ни один из них меня особенно не интересовал, но мне нравилось читать Гомера, и я все еще помню наизусть немало строк из «Одиссеи».
В старших классах математик Машке был не только блестящим преподавателем и искусным экспериментатором, но и очень милым человеком. Он преподавал также физику и химию — всего два часа в неделю, — и я заразился его энтузиазмом. В ту пору стали известны опыты Маркони по радиосвязи, и
Машке повторил их в своей лаборатории, а его ассистентами были я и еще один мальчик. Когда нам удалось передать сигнал из одной комнаты в Другую, он попросил меня пригласить директора, доктора Эккарда, чтобы показать ему это чудо, и я до сих пор помню наше разочарование, когда мы .увидели, что этот ученый-гуманитарий остался совершенно безучастным — на него это не произвело ни малейшего впечатления.
Перед своей кончиной отец советовал мне не сразу выбирать специальность, а посещать сначала лекции в университете по различным дисциплинам и затем
Терез год принять окончательное решение. Таким образом, я изучал не только математику и другие точные науки, но и философию, историю искусства и иные предметы. Вначале меня более всего привлекала астрономия. Более подробно я рассказал о своих астрономических увлечениях в журнале «Vistas in Astronomy»
(т. I, Лондон, 1955, стр. 41). Статья затем вошла в мою книгу «Физика в жизни моего поколения» '. Но обсерватория была плохо оборудована, мы ничего не слышали об астрофизике, звездах и туманностях, а имели дело только с эфемеридами планет и бесконечными вычислениями. Скоро мне это надоело.
Тогда я сосредоточился на математике и получил в этой области вполне солидную подготовку. Я благодарен профессору Розансу за его введение в линейную алгебру, научившему меня пользоваться матричным исчислением,
которое оказалось весьма ценным инструментом в моих собственных исследованиях.
В то время немецкие студенты вели подвижный образ жизни, проводя лето в
каком-нибудь небольшом университетском городке, чтобы быть поближе к природе и заниматься спортом, а зиму — в большом городе, где можно посещать театры, концерты и вечеринки. Так я провел одно лето в Гейдельберге,
прелестном, веселом городе, через который протекает Неккар, и одно лето в
Цюрихе, вблизи Альп. Гейдельберг не дал мне многого в научном плане, но там я встретился с Джеймсом Франком, который стал моим самым близким другом,
а позже коллегой по кафедре физики в Гёттингене. В Цюрихе я впервые познакомился с первоклассным математиком Гурвицом, чьи лекции по эллиптическим функциям открыли мне суть современного математического анализа.
Зимние семестры я регулярно проводил в Бреслау — в те времена веселом городе, жившем бурной общественной и художественной жизнью. Из множества знакомств той поры я хотел бы упомянуть свои дружеские отношения с Рудольфом Ладенбургом. В течение многих лет мы не разлучались и чудесно проводили вместе каникулы в Италии и Швейцарии. Он эмигрировал в Соединенные Штаты до прихода нацистов к власти и получил кафедру физики в Принстонском университете. Двое из моих товарищей стали моими друзьями
— Отто Теплиц и Эрнст Геллингер. О математике и математиках они знали гораздо больше меня. От них я узнал, что меккой немецких математиков был
Гёттипген и что там жили три пророка: Феликс Клейн, Давид Гильберт и Герман
Минковский. И я решил совершить паломничество. Мои друзья вскоре последовали за мной, и наша «группа из Бреслау» пополнилась четвертым,
Рихардом Курантом; он стал позднее видной фигурой в американской математике, возглавив известную школу Ныо-Йоркского университета.
В Гёттингене я посещал в основном лекции Гильберта и Минковского. Они дружили со школьной скамьи еще в Кенигсберге, и оба были выдающимися людьми не только в своей области, но и во всех отношениях. Гильберт вскоре предложил мне довольно почетную должность приват-ассистента,
неоплачиваемую, но чрезвычайно ценную тем, что она позволяла видеть и слушать его каждый день. Часто я получал приглашения присоединиться к обоим друзьям во время их продолжительных прогулок по лесу. Хотя я привык к свободным, оживленным дискуссиям между друзьями моего отца —
биологами, на меня произвело глубокое впечатление мировоззрение этих двух выдающихся математиков. Я воспринял от них не только самые новейшие математические методы своего времени, но нечто гораздо более важное:
критический подход к традиционным институтам общества и государства,
который я сохранил на всю жизнь.
Вот два примера из бесчисленных историй о Гильберте, которые хорошо помнили его ученики и друзья. Как-то на одном вечере разговор зашел об астрологии ц кое-кто из присутствующих был склонен считать, что в ней что-то есть. Когда Гильберта попросили высказать свое мнение, он после некоторого раздумья ответил: «Если бы вам удалось свести вместе десять мудрейших в мире людей и спросить их, что они считают в этом мире самым глупым, то они не смогли бы отыскать ничего глупее астрологии». В другой раз, когда
обсуждался суд над Галилеем и кто-то обвинил Галилея в том, что он не мог устоять перед своими судьями, Гильберт довольно горячо возразил: «Но он не был идиотом. Только идиот может верить, что научная истина требует мученичества; это, может быть, необходимо в религии, но научные результаты проверяются временем». Такого рода уроки оказали большое влияние на мой путь в жизни и науке.
В то время математика включала в себя также и математическую физику. Так,
например, Гильберт и Минковский вели у нас семинар по электродинамике движущихся сред, которая сегодня относится к релятивистской физике. Это было примерно в 1905 году, когда появилась знаменитая статья Эйнштейна,
хотя имя его в Гёттингене еще не было известно.
Мои отношения с Клейном сложились не очень удачно. Мне не нравились его лекции, они казались чересчур совершенными. Он заметил, что я часто отсутствовал, и выразил свое неудовольствие. Для семинара по теории упругости, которым он руководил совместно с Карлом Рунге, профессором прикладной математики, я был вынужден из-за болезни товарища подготовить за очень короткий срок доклад об одной задаче теории упругости, и, поскольку у меня не было времени изучать литературу, я стал разрабатывать свои собственные идеи. Это произвело такое впечатление на Клейна, что он предложил выставить эту задачу на ежегодный университетский конкурс и посоветовал представить статью по этому вопросу. Сначала я довольно глупо отказался, но, поскольку «великий Феликс» был в математике всемогущим, мне пришлось, конечно, подчиниться: я решил задачу и получил премию. Тем не менее я был с Клейном в натянутых отношениях в течение долгого времени.
Поэтому я не рискнул экзаменоваться у него по геометрии и избрал астрономию. Профессором астрономии был почтенный Карл Шварпшильд, отец знаменитого Мартина Шварцшильда из Принстонского университета. Он помог мне привести свои познания в астрономии в соответствие с последними достижениями, и я таким образом получил докторскую степень в 1907 году.
Не совсем благополучный инцидент с Клейном в конце концов обернулся благом. Поскольку конкурсная работа, претендующая на премию, должна была представляться анонимно, я не мог обращаться за советами к профессорам. Так я обнаружил, что способен самостоятельно вести научную работу, и впервые почувствовал себя счастливым оттого, что моя теория согласовалась с данными измерений—одно из самых радостных ощущений, которое я знаю.
Преподавание физики было также стимулирующим. Теоретическую физику читал Вольдемар Фойгт. Я посещал его лекции по оптике и прослушал его углубленный курс по экспериментальной оптике. Это были блестящие курсы, и они послужили солидной основой моих знаний в оптике. Много лет спустя
(1922 г.), когда Альберт Майкельсон пригласил меня прочесть курс лекций по теории относительности в Чикагском университете, все свое свободное время я обычно проводил за спектроскопическими исследованиями, пользуясь чудесным интерферометром Майкельсона.
И снова, спустя годы, вооруженный этими знаниями, я написал удачный учебник по оптике (Берлин, 1933 г., на немецком языке), а много лет спустя—другой учебник совместно с Е. Вольфом (Лондон, 1957 г., на английском языке). Это показывает, что для написания полноценной научной книги нет нужды специализироваться в данной области, необходимо лишь схватить суть предмета и потрудиться в поте лица.
Меня никогда не привлекала возможность стать узким специалистом, и я всегда оставался дилетантом даже в тех вопросах, которые считались моей областью. Я
не подошел бы, вероятно, для современных методов научной работы, ведущейся коллективами узких специалистов. Философский подтекст науки всегда интересовал меня больше, чем ее специальные результаты. Я слушал лекции по философии, например, лекции Эдмунда Гуссерля в Гёттингене, но не примкнул ни к его, ни к какой-либо иной школе.
Из числа молодых ученых, с которыми мне приходилось встречаться, я хотел бы упомянуть лишь двоих. Константин Каратеодори, грек по происхождению,
был блестящим математиком. Мы обсуждали с ним наряду с другими вещами тот странный факт, что весьма абстрактная научная дисциплина —
термодинамика — была разработана на основе технических концепций, а именно на концепции «теплового двигателя». Можно ли было этого избежать?
Несколько лет спустя Каратеодори нашел новый точный прямой подход к проблеме: он опубликовал его в журнале «Mathematische Annalen» в весьма общей и абстрактной форме, но работа эта была едва замечена. Пятнадцать лет спустя я сделал попытку популяризировать его теорию в статье,
опубликованной в «Physikalische Zeitschrift», применив более простой подход,
но попытка не имела успеха. И только теперь, через пятьдесят лет, стали появляться учебники, в которых используется этот простой привлекательный подход.
Другим человеком, повлиявшим на мою научную работу, хотя и в негативной форме, был Иоганс Штарк, позднее получивший Нобелевскую премию за открытие доплеровского эффекта в каналовых лучах и эффекта расщепления спектральных линий в электрическом поле. Потом он читал физику и вел курс по радиоактивности. Я пытался посещать его лекции, но форма изложения не удовлетворяла мои математические вкусы, и я прекратил посещение лекций. В
результате я никогда не изучал ядерную физику как следует и не мог принять участия в ее разработке. Я опубликовал лишь одну (неплохую) работу о распаде альфа-частиц (1929 г.). Другим последствием этого было то обстоятельство, что я не принял участия в работах, связанных с делением ядра и его приложением к атомной бомбе. Это позволило мне рассматривать этические и политические вопросы, относящиеся к этой проблеме, с позиции незаинтересованного объективного наблюдателя.
После окончания учебы я обязан был прослужить год в армии и был зачислен в кавалерийский полк в Берлине. Здесь неуместно обсуждать, как этот опыт военной службы повлиял на мое уже сложившееся к тому времени весьма
отрицательное отношение ко всему, что имело касательство к военному делу. Я
помню, как правил гранки своей призовой диссертационной работы во время ночных дежурств в конюшнях, приспособив под письменный стол гладкий круп моего коня. Когда однажды начался сильный приступ астмы, которой я страдал с детства, меня направили в военный госпиталь и спустя некоторое время уволили. Через год я был снова призван; на сей раз это был кавалерийский полк в Бреслау, но, к счастью, оказалось, что начальник медицинской службы —
ученик моего отца, знавший о моем давнем недуге. В результате через несколько недель я был снова уволен из армии.
Для того чтобы более глубоко изучить фундаментальные проблемы физики, я отправился в Кембридж. Там я стал аспирантом при колледже Гонвилля и
Каюса и посещал экспериментальные курсы и лекции. Я понял, что трактовка электромагнетизма Лармором едва ли содержала для меня что-либо новое по сравнению с тем, что я узнал от Минковского. Но демонстрации Дж. Дж.
Томсона были блистательны и вдохновляющи. Однако самыми дорогими переживаниями той поры были, конечно, человеческие чувства, которые вызывали во мне доброта и гостеприимство англичан, жизнь среди студентов,
красота колледжей и сельских пейзажей.
Через полгода я возвратился в свой родной Бреслау и попытался там повысить свое экспериментаторское мастерство. В то время там были два профессора физики, Люммер и Прингсгейм, получившие известность благодаря своим измерениям излучения черного тела. Но я многому от них не научился и вскоре снова обратился к теории. Тут я натолкнулся на статью Эйнштейна 1905 года о специальной теории относительности и был сразу очарован ею. Сочетая его идеи с математическими методами Минковского, я нашел новый прямой способ вычисления электромагнитной собственной энергии (массы) электрона и послал рукопись Минковскому.
К моему величайшему удивлению, он ответил мне приглашением возвратиться в Гёттинген и помогать ему в работе по теории относительности.
В Гёттинген я приехал в декабре 1908 года и счастливо работал с ним в течение нескольких недель. Но в январе 1909 года он умер в результате неудачной операции аппендицита. Все мои надежды рухнули, и я чувствовал себя подавленным. Но мой доклад на математическом обществе, сделанный на основе статьи о релятивистском электроне, оказался столь успешным, что профессор Фойгт предложил мне читать курс лекций в качестве приват-доцента.
Итак, я снова стал обитателем Гёттингена. Из множества людей, которых я там встретил в последующие годы, назову лишь нескольких. Среди коллег по преподавательской деятельности были Отто Теплиц, Рихард Курант (о которых я упоминал выше) и Герман Вейль, ставший позже одной из звезд
Принстонского института перспективных исследований. Я им очень обязан, но еще больше Теодору фон Карману, выходцу из Венгрии. В течение нескольких лет до моей женитьбы (1913 г.) мы жили вместе в одном доме. Ежедневно мы обсуждали физические проблемы и в ходе наших бесед знакомились с
эйнштейновой квантовой теорией удельной теплоемкости твердых тел.
Я впервые встретил Эйнштейна на научном конгрессе в Зальцбурге (1909 г.),
упомянутом в статье Л. Мейтнер под названием «Оглядываясь назад»,
помещенной в журнале «Bulletin of the Atomic Scientists» за ноябрь 1964 года, и переписывался с ним в основном по вопросам теории относительности. Он уже в 1905 году разделял квантовую гипотезу Планка, то есть в том же году, когда появилась его первая статья по теории относительности. В этой статье
Эйнштейн ввел представление о световом кванте, или фотоне, и дал совершенно новое объяснение фотоэффекта и других явлений. В своем новом приложении квантовой теории к тепловым свойствам твердых тел Эйнштейн использовал для описания колебаний в кристалле модель с единичным осциллятором. Это привело к некоторым расхождениям между теорией и экспериментом. Карман и я попытались избежать этого, учтя весь спектр колебаний решетки. Это было за год до экспериментов Лауэ (совместно с Фридрихом и Книппингом), которые продемонстрировали одновременно волновую природу рентгеновских лучей и решетчатую структуру кристаллов. Мы базировались на анализе Федорова и
Шёнфлисса, использовавших теорию групп; анализ этот казался нам столь убедительным, что мы даже не сослались на него в нашей второй статье,
опубликованной после открытия Лауэ. Это была, конечно, ошибка. Известно,
что Дебай предвосхитил наши результаты всего за несколько недель, используя приближенный метод, в котором представление о решетчатой структуре явно не применялось. В течение многих лет простой метод Дебая был значительно более популярен, чем наш.
Вскоре после окончания этой работы наши пути с Карманом разошлись. Он занялся гидродинамикой и аэродинамикой, в которых достиг больших результатов, а после эмиграции в 1933 году стал видным деятелем в США,
пользовавшимся большим влиянием в военновоздушных силах.
Я продолжал заниматься физикой. Работы в области удельной теплоемкости твердого тела открыли два пути для моих последующих исследований:
динамика кристаллических решеток и квантовая теория.
Итак, теперь я стал физиком, на чем и .-'оканчиваю этот очерк. Но я добавлю еще несколько подробностей, касающихся того, что я сделал в этой области.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

перейти в каталог файлов


связь с админом